В одном монастыре жили ученики, которые с рассвета до заката оттачивали своё мастерство. Они учились управлять телом точно и без лишнего усилия.
Их обучали разные учителя. Каждый нёс своё.
Но иногда приходил один, непохожий на других. Он не показывал приёмов. Не объяснял техник. Он говорил — медленно, будто нащупывая слова — об остановке ума. О движении энергии. О состояниях, в которых растворяется сам вопрос «кто я».
Его слушали. Но понимали мало.
Однажды один из учеников решился.
— Учитель, — сказал он, — мы слушаем тебя годами. Но твои слова похожи на туман: красивы издали и неуловимы вблизи. Не лучше ли было бы учить нас тому, что можно взять в руки? Как дышать. Как укреплять тело. Как находить покой.

Учитель не ответил сразу.
Он смотрел куда-то мимо учеников — туда, где за открытой дверью в синеве неба угадывались далёкие вершины.
— Ты когда-нибудь поднимался на высокую гору? — спросил он наконец.
— Нет, учитель.
— Представь человека, который поднялся. Который стоял там, где облака — внизу. Где ветер срывает мысли, как сухие листья. Где тишина такая, что слышишь что-то внутри себя, для чего нет названия.
Он перевёл взгляд на ученика.
— А теперь представь, что этого человека просят с воодушевлением рассказывать о том, как высоко и захватывающе стоять на табуретке.
Никто не засмеялся.
— Табуретка тоже выше пола, — сказал учитель тихо. — Это правда. И я не стану осуждать тех, кто не поднимался выше табуретки.
Он помолчал.
— Но после горы очень трудно делать вид, что табуретка это вершина.